Кроме того, государь разрешил всем казакам отныне свободно ездить в Соловецкий монастырь молиться богу. «И что им доведетца купить или свое продать – и с них воеводам пошлин не имати, вина у них не отбирать; что купят про себя, с тем пропущать без задержанья. И кто на продажу к ним какой запас хлебный повезет, и тех по рассмотренью отпущать с запискою, смотря по людям».
И велел еще государь, дав «память» Ямской приказ князю Андрею Васильевичу Хилкову, отпустить от Москвы до Коломны, и до Переяславля-Рязанского, и до Воронежа донским казакам и войсковому атаману Татаринову тридцать пять телег для провозу добра, данного государем: особо – телегу под книги богослужебные, особо – две подводы атаману, особо – подводу есаулу, каждому казаку – по подводе. На все телеги и подводы давалось по одному проводнику.
А в царской грамоте Донскому войску было написано:
«Нашего царского повеленья на Азовское взятье к вам не бывало, то вам самим ведомо. И вам для того надобно нам, великому государю, службу свою с великим раденьем показать и государству нашему от войны помочь чинить, чтоб православных хрестьян в плен и расхищенье не дати. И впредь бы писали к нам о всем с нарочным, с легкими станицами, почасту, чтоб нам о всем, что на Дону делаетца, и про всякие вести было ведомо…»
На редкость обласканная и пожалованная станица выехала из Москвы в воскресный день. Толпы народа провожали казаков. Стрельцы сопровождали их до Коломны. Оскольский воевода усомнился в том, что казаки отпущены царем с почестями. «Не сотворили ли они в Москве убийства? – спросил оскольский воевода у подводчиков. – Жив ли еще в Москве великий государь? И живы ль все бояре?»
Елецкий воевода поил всех казаков вином и угощал их сдобными караваями и медом, заглаживая свою вину.
А воронежский воевода – как волка ни корми!.. – косился, хмурился, ругался и неохотно дал казакам суда.
Будары, груженные добром, отправились из Воронежа вниз по реке. Татаринов поехал с малым количеством конных казаков через Валуйки, чтоб за дальнюю дорогу разведать о новых татарских замышлениях и грабежах русских окраин.
В Валуйках дожидались уже для встречи казаки из Азова. Узнав, что атаман вернулся живой, здоровый, – казаки помчались вперед в Азов с вестями добрыми…
Казачьи посты от Валуек стояли до самого Азова. На радостях они пели песни, зажгли в злак торжества и славы смоляные бочки, подпалили снопы соломы, поднятые на длинных кольях по обочинам дороги. Шапки летели вверх! Трещали выстрелы из самопалов.
Полные будары плыли от Воронежа – богатые, нарядные. На них пестрели казачьи шапки и дорогие зипуны. Знамя, жалованное царем, плескалось на ветру. С реки неслась любимая песня:
Подъехал атаман Татаринов на белом коне к крепости, – и сердце и душа его наполнились великим торжеством и радостью. Ташканская стена была усеяна людьми: донцы и запорожцы стояли с поднятыми саблями и пиками. Шапки кверху летели. Приветственные крики потрясали воздух.
Грянули со всех четырех сторон крепости дружные залпы казацких самопалов.
С Азова – русской крепости – гремели орудийные залпы из забранных у турок пушек и четырех казачьих фальконетов. Эхо приветливо отвечало с Дона-реки и с моря синего.
Татаринов, дернув узду горячего коня, вихрем помчался к крепости, крича:
– Гей-гуляй!..
Ленинград, 1945—1948 гг.
